ОБЩЕСТВО В ЗЕРКАЛЕ СОЦИОЛОГИИ

НАУКА, КОТОРАЯ ВСЕМ НУЖНА

КАКОЕ ОБЩЕСТВО ИЗУЧАЕТ СОЦИОЛОГИЯ

СОЦИОЛОГИЯ СОЦИАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ

СОЦИАЛЬНОЕ ПРОЕКТИРОВАНИЕ

Это книга о социологии, как ее понимает автор, о ее месте в системе гуманитарных наук, о том, чем должна заниматься и что она знает о самой себе и об обществе, о со­циальных отношениях и о людях, ради которых она создавалась и существует. Это кни­га, наконец, о том, что же социология может дать обществу, его институтам, организа­циям и предприятиям.

Работа написана в жанре научной публицистики и рассчитана на специалистов и широкий круг читателей, интересующихся социологией.

© «Социология: что она знает и может»

Содержание.

Содержание.1

ВВЕДЕНИЕ. 2

Глава 1. ОБЩЕСТВУ НЕОБХОДИМО СВОЕ ЗЕРКАЛОВЫДУМАННЫЙ МИР КРИВОГО ЗЕРКАЛА.. 3

СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ БУМ.. 9

ОБЩЕСТВО В ЗЕРКАЛЕ СОЦИОЛОГИИ.. 12

ТРУДНАЯ ЗАДАЧА СОЦИОЛОГИИ.. 18

КОНЦЕПЦИЯ «ПЕРЕСТРОЙКИ» И ПЕРЕСТРОЙКА КОНЦЕПЦИЙ.. 20

Глава II. КРИЗИС СОЦИОЛОГИИ ИЛИ ЕЕ ПОДЪЕМ?. 25

ЮБИЛЕЙ ПОИСКОВ И ПРОБЛЕМ.. 25

НОВЫЕ ПОДХОДЫ К ПРОШЛЫМ ДИСКУССИЯМ.. 31

НАУКА, КОТОРАЯ ОКАЗЫВАЕТСЯ ВСЕМ НУЖНА.. 40

В ПОИСКАХ СВОЕГО ПРЕДМЕТА.. 47

НОВЫЕ АКЦЕНТЫ В СТАРЫХ ПРОБЛЕМАХ.. 51

КАКОЕ ОБЩЕСТВО ИЗУЧАЕТ СОЦИОЛОГИЯ?. 54

ИССЛЕДОВАТЬ МОЖНО ТОЛЬКО ТО, ЧТО ИЗВЕСТНО.. 56

Глава III. СОЦИОЛОГИЯ СОЦИАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ.. 59

ЕСЛИ ЧЕЛОВЕК В ЧЕМ-ЛИБО ПРЕУСПЕЛ — ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО ПРЕЖДЕ ВСЕГО ОН ПРЕУСПЕЛ В ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЯХ.. 60

НЕТ ПЛОХИХ ЛЮДЕЙ — ЕСТЬ ПЛОХИЕ ОТНОШЕНИЯ, ИЛИ НЕКОТОРЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПРИРОДЕ СОЦИАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ.. 63

АТОМАРНЫЙ СТАТУС СУБЪЕКТНО-ОБЪЕКТНЫХ ОТНОШЕНИЙ.. 70

ХАРАКТЕР ОБРАЗОВАНИЯ И ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ СОЦИАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ.. 74

ТИПЫ СОЦИАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ.. 76

КТО ЖЕ ИЗУЧАЕТ СОЦИАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ?. 83

Глава IV. СОЦИОЛОГИЯ КАК ФОРМАЛИЗОВАННЫЙ МЕТОД ИССЛЕДОВАНИЯ.. 86

МЕТОДИЧЕСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ.. 86

ПРОБЛЕМА ОЧЕВИДНОСТИ И ОЧЕВИДНОСТЬ ПРОБЛЕМЫ.. 90

ВЗАИМОСВЯЗЬ ЯВЛЕНИЙ И ЯВЛЕНИЕ ВЗАИМОСВЯЗИ.. 95

ДИСПЛЕЙНАЯ ИГРА В ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ.. 98

Глава V. ЧТО ЖЕ МОЖЕТ СОЦИОЛОГИЯ?. 105

Социология как метод получения информации. 106

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ПРОВЕРКА ДОКУМЕНТОВ. 115

СОЦИАЛЬНАЯ ДИАГНОСТИКА.. 119

СОЦИАЛЬНОЕ МОДЕЛИРОВАНИЕ. 131

СОЦИАЛЬНОЕ ПРОЕКТИРОВАНИЕ. 135

ИССЛЕДОВАНИЕ СОЦИАЛЬНОЙ НАПРЯЖЕННОСТИ.. 147

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ.. 151

 ВВЕДЕНИЕ

Настоящая работа посвящена социологии и прежде всего ее роли в общественной жизни, поискам своего места в системе обществознания, рассказывает о том, как социология боролась за право быть нау­кой и за право быть полезной обществу. Эта работа о начальном пери­оде становления отечественной социологии 50—80 годов. Конечно, чи­тателям не надо рассчитывать на полное и всестороннее описание оте­чественной социологической мысли. По всей видимости это дело буду­щего, сейчас этому не пришло время, много еще надо узнать, понять, по новому переосмыслить прошлые события. Скорее всего книгу мож­но назвать кратким экскурсом в историю социологии, описания пери­ода ее становления и практической сферы приложения социологиче­ского знания.

Однако, возможно, читателям будут интересны те страницы кни­ги, которые посвящены природе социальных отношений как предмету и объекту социологии и социологических исследований. Вобщем-то, это относительно новый подход к поиску предмета социологии, и как кажется, позволяющий более четко определить область социологиче­ского знания. В книге проводится мысль, что задача социологии за­ключается прежде всего в том, что она должна заниматься исследова­нием наиболее общих законов социальных отношений. Конечно, это будущее социологии, но сегодня важно понять куда идти и что искать, а не ползать в потемках, как это вынуждено делали социологи раньше.

Кроме того в работе рассматриваются такие вопросы, как роль социологии в получении социальной информации, проблемы социаль­ной диагностики, задачи социального моделирования и социального проектирования, исследуются некоторые аспекты социальной напря­женности.

Работа рассчитана на специалистов-социологов, студентов, начи­нающих социологов и широкий круг читателей. Автор надеется, что каждый прочитавший ее найдет в ней что-то для себя интересное и по­лезное.

 Глава 1. ОБЩЕСТВУ НЕОБХОДИМО СВОЕ ЗЕРКАЛОВЫДУМАННЫЙ МИР КРИВОГО ЗЕРКАЛА

В течение долгих десятилетий наше общество было не только вне научного анализа, но даже вне критики. Это удивительно, но факт. В эпоху величайших социально-политических преобразований и боль­ших достижений в науке, технике, культуре, когда человечество стре­мительно несется в неизвестное, и любой неверный шаг может не толь­ко затормозить развитие общества, но и выкинуть его на обочину ми­рового прогресса, более того — поставить под вопрос само его сущест­вование, ни одно общество не может себе позволить такой роскоши.

Наше общество себе это позволило. Хуже всего то, что мы не толь­ко отказались от объективного анализа, но и тщательно оберегали себя от всего того, что могло бы показать наши недостатки и выставить не в том свете, в котором хотели бы себя видеть. Долгое время мы отка­зывались смотреть на себя со стороны критическим взглядом. Мы не позволяли даже высказать сомнение в правильности нашего развития. Раз и навсегда принятая концепция социализма, как некое священное писание, понималась как изначально истинная, пригодная для всех времен и народов, и никакой критике и пересмотру не подлежала.

Общество менялось, а концепция оставалась неизменной, и ее ос­новные положения не подвергались даже сомнению. Неумение и неже­лание анализировать реальность, привели к резкому разрыву кон­цептуального представления, как должно быть с тем как есть на са­мом деле.

Общественные науки в нашей стране превратились в догматиче­ские и схоластические теории, развивающиеся только в рамках кон­цепции социализма и никоим образом не обращающиеся к действи­тельности. Из реальной жизни выхватывались только отдельные фак­ты, чтобы подтвердить правоту своих и общих концептуальных построений. Таким образом, сложился целый мир псевдодействительно­сти о социализме. Советские обществоведы, даже лучшие их предста­вители, являлись соответственно величайшими специалистами в изу­чении этой псевдодействительности, специалистами по изучению на­писанной действительности, знатоками псевдонаучной литературы, официальных документов, но почти ничего не знающих о том, что тво­рится в реальном мире. Начавшаяся перестройка (в 1985 г.) обще­ственного сознания и общественно-политической жизни хорошо пока­зала их детскую беспомощность перед реальной жизнью, неспособ­ность к объективному анализу действительности, происходящих собы­тий и соответственно выработки альтернатив социального развития нашего общества.

Запретив не только критиковать концепцию научного социализ­ма, власть имущие заставляли обществоведов постоянно ее восхвалять. Их заставляли быть услужливым зеркалом и наши общественные ин­ституты послушно восхваляли наше общество как «самое передовое и самое прогрессивное», как общество всеобщего благоденствия, а руко­водство как «самое мудрое». Это не вина наших обществоведов, это трагедия людей, которые имели склонности, желание и способности к общественным наукам. Им не дали реализоваться, и не они виновны в том теоретическом хаосе, который сейчас творится и в обществе, и в обществознании.

А что же делалось с реальными проблемами и противоречиями, с неявными недостатками и явными провалами в экономике, политике и пр.? Да ничего, их просто не замечали, замалчивали, делали вид, что их не существует, представляли их как частные издержки, несущест­венные недоработки, временное явление и т. д. Их представляли «в принципе» не противоречащими общей генеральной линии, т. е. общей концепции социализма, а только как частные недоработки или извра­щения. А тех, кто пытался указать на вопиющие несоответствия де­кларируемого и реального положения дел, того уничтожали физиче­ски, экономически, нравственно, духовно — арсенал средство здесь был хорошо отработанный.

И произошло то, что и должно было произойти. Мы стали привыч­но жить как бы в двух мирах, в двух измерениях. В одном иллюзор­ном, умозрительном мире, логически не противоречивом и, я бы ска­зал, красивом, стройном и даже изящном обществе, но по существу да­леком от реальности. Этот мир нам постоянно вбивали в голову книги, газеты, радио, учебники и пр. В этом мире мы постоянно восхваляли руководство страны и свое непосредственное начальство за мудрые ре­шения и блестящие достижения, которых не было. Существовал и другой, реальный мир, где мы работали, кушали, решали повседневные проблемы. Когда нам не хватало продуктов или каких-либо вещей, мы действовали в соответствии с законами реальной жизни, или так на­зываемой теневой экономики, а вернее теневой реальной жизнью, и все, что надо было нам, доставали. В одном мире жизнь шла по зако­нам движения объективной реальности, а в другом — только по зако­нам этого выдуманного мира.

Все было бы ничего, и разумный человек, искушенный в житей­ских перипетиях, очень хорошо представлял, как надо действовать, что, где достать, чтобы обеспечить сносное (а нередко и более чем сносное) существование. Надо сказать, что многие хорошо с этим справлялись и успешно жили в обоих мирах. Но в целом для общества то, что мы стали жить в двух мирах, в двух измерениях, оказалось не таким уж безобидным делом. На этих умозрительных логически отра­ботанных схемах, которые и в самом деле были очень непротиворечи­выми, симпатичными и даже изящными, но по существу нежизнеспо­собными, мы воспитывали целые поколения, им преподносили эти схе­мы как концепции своего личного и в целом государственного разви­тия, выдавая их за реально существующие. И делалось это настолько успешно, что выдуманный мир для них становился самой настоящей реальностью. Именно таким наше общество они видели и именно та­ким хотели его иметь. Тем самым был определен жизненный путь и жизненная концепция не одного поколения советского общества.

Не входя в реальный мир и жестко сталкиваясь с реальными за­конами, по которым надо жить, а не мечтать, и после множества оши­бок и нередко и трагедий, приходило понимание, что он совсем не та­кой, каким его рисовали старшие товарищи, наши вожди и учителя. Все это нередко приводило к стрессовому состоянию, к смешению по­нятий и невозможности понимания реального мира.

Происходила чудовищная трансформация сознания. Реальная жизнь представлялась следствием «извращения» выдуманного обще­ства, извращенного, например, бюрократами, несознательными эле­ментами, спекулянтами, идейными противниками, внутренними и внешними врагами, буржуазной пропагандой и пр. А отсюда происте­кало самое удивительное и простое решение. Стоит только усилить контроль, сделать всех честными и трудолюбивыми, всех воспитать и перевоспитать в коммунистическом или социалистическом духе и вы­думанный мир, или концепция идеального коммунистического обще­ства станет реальностью.

Иными словами, выдуманный мир стал преподноситься и — более того восприниматься в сознании широких масс как реальный мир, а

реальный мир, реальное общество и соответственная реальная система отношений, как, например, в теневой экономике, как искажение этого идеализированного общества. Реальное общество отказывалось разви­ваться по придуманной схеме, она была ему чужда, но этим самым оно уже было плохо. Надо было его исправлять, подгоняя под принятую схему, и это постоянно делалось. Самое удивительное, что в это иск­ренне верили даже те, кто разрабатывал и предлагал эту идеализиро­ванную схему развития общества, например, партийные и советские функционеры, обществоведы. Попытки исправить реальный мир пред­принимались постоянно; усиливался контроль (сколько у нас было контролирующих организаций!), совершенствовали пропаганду и вос­питание (возьмите, хотя бы тотальную политучебу), даже проводи­лись хозяйственные и социальные эксперименты, перекраивались уп­равленческие структуры. Но все это не давало ровным счетом никакого эффекта, а только усугубляло положение. Мы все дальше и дальше от­ходили от реальной жизни в погоне за утверждением идеального об­щества и делали свою жизнь все хуже и хуже. Надо было менять кон­цепцию развития общества, а не общество подгонять под выдуманную концепцию. И прошло не мало времени, пока стали потихоньку пони­мать эту простую истину.

Но скольких трагедий это стойло. Те, кто не смог понять и при­нять реального мира, не сумел отбросить вымышленные догмы и по­стулаты и исходил только из идеализированных представлений, ока­зывались в конечном итоге вне жизни, вне общества. Сколько погибло одаренных и талантливых людей, да и у скольких обычных людей бы­ла покорежена жизнь. Была искалечена судьба целых поколений.

Помню кинофильм, героиня которого попыталась отравиться, по­тому что с конвейера автомобильного завода стали сходить машины с бракованными стеклами и все ее попытки воспрепятствовать этому оказались безуспешны. «Какая глупость — искренне восклицали зри­тели,— травиться из-за каких-то стекол!» Они были мудрые люди, знали жизнь, а она не знала. Дело было не в бракованных стеклах, она поступала так, как ее учили в школе, дома, как писали в газетах и показывали по телевизору. «Как же так,— говорила она,— меня учи­ли, что надо хорошо работать, чтобы хорошо жить, это долг, обязан­ность каждого честного советского человека». Но, оказывается, люди могут хорошо жить именно потому, что плохо работают. Это коренное противоречие нашего общества, и, право, было из-за чего тянуться за таблетками.

Никто не спорит, что для того, чтобы хорошо жить, надо хорошо работать, без брака, качественно, сдавать продукцию в срок. Но из-за

извращенной системы социально-политических отношений, построен­ных на принципах неадекватных природе человека, произошло извра­щение таких исходных понятий, как, например, «хорошо работать». Изначально верный принцип социализма, например, такие как равен­ство, превратился в уравниловку, социальная справедливость — ниче­го для всех и все для немногих, гуманизм — в жестокость к инакомыс­лящим, дисциплина — в беспрекословное подчинение начальнику, идеологическая выдержанность — на веру принимать все, что говорят сверху и поддакивать всему, что говорит начальник и т. д. Нам посто­янно говорили одно, на практике требовали другое, а жизнь требовала третьего.

Расхождение между словом и делом, между тем, что провозгла­шали и что было на самом деле, сравнение объективной реальности с выдуманной схемой, в конечном итоге, привело к неверию в идеалы социализма и вообще в какие-либо идеалы, инфантилизму, росту ан­тисоциальных и антиполитических явлений, возрастание пороков и их углублению, падению нравственности и как результат к снижению уровня экономического и социального развития и тому кризисному со­стоянию, что мы сейчас переживаем. Общество не может жить и раз­виваться без концепции, но она должна быть реальной, адекватной движению объективной реальности, постоянно изменяться в соответ­ствии с реальными запросами общества.

Но почему этого не поняли в нашем обществе? Этому было много причин. Низкий общий уровень культуры народа, а соответственно, и его руководителей, непонимание законов общественного развития и общее самодовольство, провозглашение самих себя самыми умными. Это и боязнь, когда провалы стали явными, увидеть себя подлинными, и нежелание что-то изменять в своей жизни, тем более, что для пра­вителей она была весьма не плохой. Но, пожалуй, самое главное — это полная безответственность, в первую очередь, высшего руководства за настоящее и будущее нашего общества.

Не хотелось бы возлагать всю вину за содеянное только на руко­водство страны. В том, что мы сегодня имеем, виновато все общество, виноват каждый. И, если мы имеем то, что сегодня имеем, значит, в обществе не нашлось сил, чтобы изменить ситуацию и направить раз­витие общества в правильное русло.

В период перестройки стали активно говорить о необходимости трезвого, непредвзятого рассмотрения общества, тщательного и всесто­роннего изучения социальных процессов, представления объективной информации о существующем положении дел. И самым распростра­ненным в публицистике и в научных кругах стало требование «нам необходимо зеркало общества». Поняли, что если и дальше жить в иллю­зорном мире и закрывать глаза на движение объективной реальности, то это приведет к еще более негативным последствиям.

Но насколько тяжело приходит понимание, насколько непросто происходит осознание, насколько велика привычка, ставшая потреб­ностью, жить в выдуманном мире, подтверждают социально-полити­ческие и экономические процессы последнего времени. Нет, трудно от­казаться от старого, привычного, теплого и уютного мира. Боязно взглянуть в правдивое зеркало, страшимся увидеть себя непредвзяты­ми и нельстивыми глазами.

Ситуация, конечно, потихонечку меняется к лучшему, жизнь за­ставляет обратить на себя внимание и думать. Меняются руководите­ли, растет общая культура народа, выходят на политическую сцену новые люди, которые не хотят жить в выдуманном мире. Они начина­ют осознавать, что нельзя уходить от жизни, от действительности, не­обходимо бороться за свой реальный мир, пускай такой неприглядный, серый, грязный, с мусором и дерьмом. Но все же это наш мир, который нам переделывать, если хотим жить в новом гражданском обществе.

Зеркало — это только символ потребности в непредвзятом анали­зе общества, его объективной оценки, выявления позитивных и нега­тивный тенденций. Обществу необходимы специальные институты для бесстрастного его отражения. Одним из таких институтов является социология.

 СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ БУМ

После долгого запрета и вынужденного молчания, наконец, в се­редине 50-х годов, было разрешено изучать, исследовать, анализиро­вать и смотреть на мир и современное общество более или менее раскрытыми глазами. Хотя и невелика была свобода действий, но начало было положено.

Однако, полученное разрешение не было следствием того, что на авансцену вышел добрый и демократический дядя. Оно было продик­товано валом социально-экономических проблем, накопившихся за прошедшие годы. Для их решения, к которым, наконец, приступили в этот период, требовалось огромное количество социальной, социально-экономической, демографической и пр. информации. Необходимо бы­ло знать, какие социальные процессы протекают в обществе, где и как они зарождаются и каким образом могут проявиться, чтобы можно бы­ло их предвидеть и по мере возможности управлять, а не ждать как

стихийного бедствия. В конце концов даже руководителям страны, ста­ло понятно, что командовать по-старому нельзя, а чтобы управлять эффективно, ничего не оставалось, как попытаться понять общество, в котором они живут. И хотя полного осознания необходимости отказа от старых методов управления еще не было, как не было и полного осознания необходимости социального изучения общества и потребно­сти в социальной информации, но тем не менее, проблемы реальной экономики толкали на действия именно в этом направлении. Это и привело к потеплению внутреннего климата, «оттепели», некоторой свободе действий творческой интеллигенции, в том числе и к развитию социологии. Во всяком случае начался отход от понимания ее как чи­сто буржуазной лженауки и восприятия ее как актуальной социальной общественной дисциплины, могущей что-то дать и социалистическому обществу. Можно сказать, что эти годы стали поворотными в возрож­дении отечественной социологии.

50—60-е годы — это настоящий социологический бум. Начали проводиться эмпирические социологические исследования, причем, десятками, более или менее тщательно изучалась иностранная литера­тура и опыт социологии за рубежом, публиковались десятки статей, стали выходить книги по социологии, открывались социологические лаборатории, в первую очередь — в вузах (впрочем, они так же быстро и закрывались). Правда, не всегда социологические исследования про­водились на высоком профессиональном уровне, да откуда ему было и взяться? Но, что характерно, они всегда проводились с полным осоз­нанием необходимости и важности этих исследований. Первыми оте­чественными социологами двигали большая убежденность в том, что социология способна решить, если не все, то большинство проблем тогдашнего общества.

Такое отношение к социологии, к ее возможностям диктовалось огромной верой в человека, его ролью в обществе. Социологи были уверены в необходимости изучения человека, его интересов и потреб­ностей, и на этой основе — познания и решения всех социальных и не только социальных проблем общества. Впервые пришло понимание, что, только поняв человека как социальное явление, а соответственно, и различные социальные группы, можно выйти на познание и соци­альных законов. В принципе они были совершенно правы. Другое де­ло, что сама социология еще не была настолько развита, чтобы решать эти и другие насущные проблемы, но, как всегда, желание и энтузиазм первых социологов опережали реальные возможности самой науки, ко­торой они занимались. Самое удивительное, что и само общество, во всяком случае, его прогрессивная часть, имело полную уверенность в безграничных воз­можностях социологии, более того видело в ней чуть ли не панацею и путь к разрешению всех проблем. В определенной степени это была ре­акция на многолетнее игнорирование человека в социально-политиче­ской жизни страны.

Конечно, из этого не следует, что к социологии и к социологиче­ским исследованиям все относились с пониманием и признавали ее полностью. Одни принимали социологию, поддерживали ее и подни­мали по мере возможности. Другие не очень ее чтили, хотя и считали ее необходимой. Третьи и не понимали, и не принимали, более того, старались подмять ее, направить в русло, удобное для них. И все же социология стала чуть ли не единственной общественной дисципли­ной, которая старта по настоящему заниматься обществом. Несмотря на то, что обществом занимались и другие общественные организации, тем не менее, общественное сознание отдало предпочтение именно социологии и социологам. Это произошло по различным причинам и прежде всего в силу уникальности обстановки в стране в целом и в гу­манитарных науках, в частности.

Во-первых, социология, как относительно новая дисциплина, не была отягощена старыми научными традициями и направлениями ис­следований и грузом не всегда приличного прошлого. Поэтому она не была дескридитирована в глазах широкой общественности, и соот­ветственно — не были дескридитированы и ее потенциальные воз­можности.

Во-вторых, немаловажное значение имело и то, что социология не была отягощена также и «учеными старцами», слишком умудренными, чтобы рисковать, которые чаще всего, а в тех условиях особенно, ста­новились тормозом в развитии общественной науки. Социологией за­нимались молодые ученые, полные творческих сил и желания рабо­тать, не оглядываясь назад и не таща воз прошлого знания.

В-третьих, большое значение имело и то, что социология с самых первых своих шагов обладала собственным формализованным методом изучения действительности, который в известной степени, не зависел от личных качеств исследователя, от его симпатий и антипатий. В дан­ном случае речь идет о методике и технике социологического исследования, которым в то время уделялось довольно много внимания.

И в-четвертых, пожалуй, самое главное, заключалось в том, что социологи не побоялись вторгнуться в святая святых, в общественно-политические концепции развития общества, затронуть, правда, толь­ко некоторые и не всегда самые главные, но устоявшиеся принципы, высказать свою точку зрения и более того — попытаться противопоставить ее в той или иной мере тщательно разрабатываемым и не ме­нее тщательно охраняемым официальным представлениям на социаль­ные процессы в нашем обществе. Иногда социологи даже залезали в такие области, которые были табу для всех обществоведов. Правда, ча­ще всего это происходило неосознанно и тем более не целенаправлен­но, а в силу самого метода исследования, требующего именно такого непредвзятого подхода. Социологи в ходе своих эмпирических иссле­дований часто получали такие результаты, которые сами не ожидали и которые, нередко, противостояли даже их собственным концепциям и желанию видеть то, что хотелось бы видеть. Конечно то, что соц­иологи преподносили общественности, было получено не только бла­годаря формализованному методу исследования, но нередко и осознан­ной позиции исследователей. Это весьма сильно привлекало обще­ственность, почему она и отдала пальму первенства в изучении обще­ства именно социологии.

Социологи 50—60-х годов, или как их называли потом, социологи первого поколения, взвалили на свои плечи нелегкую ношу огромной по значимости и емкости задачу, не только возродить, но и по суще­ству создать заново эту науку, сделать ее равноправной общественным дисциплинам, играющей свою значимую роль в обществе и вступаю­щей непосредственной преобразующей силой. Более того, необходимо было добиться и мирового признания, выдвинуть ее на передний край научной интеграции. И социологи с успехом решили и первую, и вто­рую задачи. Когда-нибудь историки напишут славные страницы раз­вития отечественной социологии и назовут имена первопроходцев. А для них это прежде всего была работа тяжелая, интересная и очень нужная для общества и для них самих.

 ОБЩЕСТВО В ЗЕРКАЛЕ СОЦИОЛОГИИ

В краткой истории исследования общества социологией можно ус­ловно выделить два последовательных этапа — первый, так сказать, ознакомительно-разведывательный, когда социологи только нащупы­вали поле своей деятельности и основные общественные противоречия, и второй этап, ориентированный, хотя это и не очень точно, на прове­дение проблемных исследований, когда социологи ставили задачи уже более глубокого изучения социальной действительности.

С самых первых шагов развития социологии большое внимание уделялось социальной структуре советского общества, которая пользо­валась во всей системе обществознания (правда, не сама проблема, а ее условное обозначение) особым вниманием. В отличие от последней, социологи не стали провозглашать известные истины, они принялись их исследовать. И в силу своего метола, предполагающего обращение к респондентам с вопросами, и выясне­ния, что они делают и что они думают, социологи получали данные, которые не всегда, мягко говоря, соответствовали официальным декла­рациям. Эмпирические или, как их называли, прикладные социологи­ческие исследования выявили весьма специфические внутриклассовые противоречия, которые оказались в ряде случаев, более существенны­ми для развития социальной структуры общества, чем межклассовые различия.

Более того, социологи обнаружили, что внутриклассовые проти­воречия были обусловлены прежде всего особым положением и ролью в обществе отдельных социальных групп и слоев. Основные дискуссии между социологами и обществоведами старых направлений начались с момента выхода работы М. Н. Руткевича и Ф. Р. Филиппова о соци­альных слоях и подытожили эти споры, в определенной степени закон­чила их, книга А. М. Гелюты и В. И. Староверова о рабочих-интелли­гентах[11] .

Суть разногласий между социологией и обществоведами, придер­живающихся официальных позиций, заключалась в следующем. По­следние смотрели на общество как на некоторую, образно говоря, мо­нолитную глыбу, социальную совокупность, не имеющую существен­ного деления на группы и слои, объединенные общей идеологией, ин­тересами, целями и соответственно формой деятельности, более того постоянно развивающуюся в сторону увеличения однородности и, на­конец, полного слияния классов, ликвидации всех различий и проти­воречий. Многочисленные социологические исследования показали, что структура общества является сложным и многоукладным образо­ванием, содержащим специфические слои и группы, имеющих различ­ные интересы, часто прямо противоположные друг другу и нередко ле­жащие далеко вне русла общих магистральных направлений развития общества. Заслуга социологов состояла в том, что они стали изучать не только степень однородности, но и различия между классами, сло­ями и социальными группами, начали исследовать не только интегра­цию социальных групп, но и то, что их разъединяет, каковы эти раз­личия и что лежит в их основе. Это был принципиально новый и весь­ма плодотворный подход. Фактически речь шла о повороте в методах и концепции исследования социальной действительности. Естественно, социологи стали большое внимание уделять структурным образованиям общества и прежде всего рабочему классу и кре­стьянству, городу и селу. В частности, изучая социальные отношения на селе, и всю социальную проблематику, социологи вскрыли, в сущности, весьма неприглядную картину.

Оказалось, что огромный социальный регион по существу являю­щийся основой экономической, да и политической жизни общества, получил статус в общественном мнении и соответственно в системе со­циально-политических отношений как чего-то вторичного и несущест­венного. Деревня рассматривалась в общественном мнении как некая глубокая социальная и политическая провинция с налетом некоторой социальной и духовной неполноценности. Сельское население имело плохое образование и профессиональную подготовку, у них было хуже материальное положение и ниже культурный уровень, и т. д. И в литературе, и в официальных документах постоянно говорилось о необ­ходимости подтягивания деревни к городу и их слиянии, рассматривая город как образец социально-политического уклада общественной жизни, развития духовного облика и образа жизни. Деревне не остав­ляли самобытности развития, определяемой прежде всего спецификой сельскохозяйственного производства, сельского образа жизни, осно­ванных на традициях русской деревни. Строительство на селе много­этажек городского типа, ликвидация неперспективных деревень, ссе­ление сельских жителей в районные центры (рассматривание их как прообраза будущих цивилизованных городов), постоянная агитация сельских тружеников к перенятию городских традиций, норм жизни и т. д. — все это есть, по сути, выражение официальных представлений о развитии деревни в практических делах.

Социологи на цифрах и фактах показали, как деформируется об­щественное сознание сельских тружеников и как извращается вся си­стема социальных отношений, как улетучивается чувство хозяина на земле и чувство ответственности за свой труд и за труд всего общества, они показали разрыв личных и общественных интересов, продемонст­рировали, как и каким образом изменяются социальные приоритеты, уходя из области общественного труда и общественных интересов. Социологи выявили как результат такого отношения к деревне, резкое повышение миграции, постарение сельскохозяйственных работников, падение производительности труда и общей эффективности сельского хозяйства. Старая сельская социально-экономическая и политическая структура по существу оказалась разрушенной, а новая, навязываемая деревне, оказалась ей чуждой и не отвечала насущным потребностям ни села, ни города, ни всего общества. Все это постепенно приводило не к расцвету деревни и ее сближению с городом, а к ее деградации. В результате деревня все больше хирела.

В общественной литературе много говорилось так же о сближении умственного и физического труда, и все это преподносилось как важ­нейшее завоевание социализма, подкрепляя эти утверждения, только отдельными, как правило, примерами или фальсифицированными ста­тистическими данными. Однако социологи показали, что процесс со­циальной интеграции не такой уж простой, не такой прямолинейный и однозначный и что о полном сближении умственного и физического труда и тем более слиянии говорить очень и очень рано. Более того, повсеместно наблюдался процесс дифференциации различных соци­альных групп, занимающихся физическим и умственным трудом и, прежде всего, по материальному положению, уровню культуры, обра­зованию и профессиональной подготовке, по степени участия в управ­лении производством и общественными делами и т. д. Исследования показали, что существует механизм (и этот механизм постоянно со­вершенствовался) неравного вклада социальных групп в производство и распределение общественного продукта и общественных благ, так же как существовал механизм неравного распределения власти, прав и обязанностей. Это неравенство привело к тому, что большие социаль­ные группы оказались с очень низким прожиточным минимумом и полностью бесправными перед лицом партийного аппарата, мини­стерств и ведомств и даже преступной мафии. Но имелись группы на­селения с уровнем материального благосостояния выше всяких планок и обладающие безраздельной властью и абсолютно не подотчетностью со стороны общества.

Социологи первого поколения много сделали и в исследовании семьи и быта. Эти проблемы давно были в центре внимания теории на­учного коммунизма, но только социологи стали их предметно исследо­вать своими методами и вскрывали не только новые аспекты этой про­блемы, но и разработали новый подход к определению характера и со­держанию этого явления.

Так, десятки лет у нас декларировалось, что в нашей стране до­стигнуто полное равенство мужчин и женщин, а если еще не самое полное, то еще чуть-чуть и все будет в порядке. Однако даже в том понимании, которое имелось в официальных доктринах, до полного равноправия было еще очень далеко. Общественная, экономическая и политическая обстановка не позволяли осуществить это так называе­мое равенство, не говоря уже о том, что сама по себе доктрина равно­правия мужчин и женщин в социалистической интерпретации была, мягко говоря, весьма уязвима.

Оказалось, что у женщин ниже уровень квалификации и профес­сиональной подготовки, они получали меньше, чем мужчины, весьма неодинакова их загрузка на работе и дома. Много времени женщины тратили на домашний труд (в среднем от 4 до 6 часов в сутки), по­скольку служба быта никак не облегчала их труд, а производство не могло обойтись без представительниц прекрасного пола, и, как прави­ло, на тяжелых и вредных работах. Например, в сельском хозяйстве, в частности, в растениеводстве, где насчитывалось до 80% тяжелого физического ручного труда, заняты в основном женщины. А сколько женщин занимали ответственные посты в хозяйственной, обществен­ной и политической сферах? И здесь до равноправия было еще далеко.

Проблема женской эмансипации и равноправия сложная, требу­ющая прежде всего, определения самих этих понятий. Исследования социологов показали неоднозначность разработанной официальной концепции, ее уязвимость, расхождение с реальным положением дел. Все это заставило социологов пересмотреть концепцию роли женщины в обществе, в общественном производстве, управлении, воспроизвод­стве нового поколения, в общественной жизни и т. д.

Социологи активно занялись исследованием общественного мне­ния. Это и в самом деле было очень интересно. Если учесть, что исто­рию делают люди, преследующие свои интересы (Маркс), то понятно, что от отношения людей к тем или иным социальным процессам и яв­лениям зависит эффективность различных правительственных и не только правительственных мероприятий. Понятна здесь и роль соц­иологии в изучении общественного мнения. На основании массовых опросов, социологи делают вывод о популярности тех или иных мероп­риятий, а соответственно, о степени активности масс по претворению этих мероприятий в жизнь.

Понятно, что социологии не могло быть ни в 30-е, ни в 40-е годы, поскольку народ не рассматривался как активная и преобразующая си­ла (на деле, а не в декларациях), имеющая свою систему оценок и ко­торая может отличаться от официального мнения. На народ смотрели только как на некоторую совокупность индивидуумов, признанных выполнять установки начальства. В условиях жесткого подавления инакомыслия об общественном мнении как определенной реальности не могло быть и речи. Но это не означало, что его не существовало. И оно демонстрировало себя в экономике, политике, в социальном раз­витии в основном провалами. Ни одна развитая и цивилизованная об­щность не позволяла и не позволяет себе столь пренебрежительного отношения к общественному мнению, как наша страна. Дикость применяемых методов управления говорила о варварском характере соци­альных отношений.

Обращение к социологии в этот период говорит о смягчении в не­которой степени этих нравов, изменении стиля и методов управления. Но даже разрешив социологам, хоть как-то исследовать отдельные ас­пекты общества, отношение к ней официальных кругов оставалось да­леко не приветливым и принимали ее вовсе не с распростертыми объ­ятиями. В слишком нехорошем виде представляли социологи те или иные социальные процессы, уж в больно невыгодном свете показыва­лась деятельность многих руководителей разных рангов. И нередко от социологии требовали, чтобы она все представляла в розовых тонах, показывала одни достижения, т. е. требовали от нее стать кривым зер­калом. И некоторые социологи в этом преуспели, об этом тоже нельзя умалчивать.

«Марксистско-ленинская социология дала замечательные образцы научной строгости, идеологической принципиальности, этической бе­зупречности, умения не отставать от бурно развивающихся процессов социальной действительности, остро и бескомпромиссно ставить самые животрепещущие проблемы, исследовать их, применяя широчайший арсенал доступных науке методов. В то же время уроки прошлого учат нас настороженно относиться к тому, что мешает социологии быть дей­ствительно наукой, препятствует реализации ее научного потенциала. Следует твердо усвоить, что деловой серьезный анализ недостатков и упущений вовсе не означает умаления и забвения достижений и успе­хов. Это необходимый этап перед новым более широким наступлени­ем»[12] . Доля истины в этих словах имелась.

Обществу необходимо свое настоящее зеркало. Это в принципе поняли, поняли и то, что и социология может выступить таким зерка­лом. Но социология создана не только для того, чтобы рассматривать маленькие прыщики, демонстрировать несущественные явления и не­которые недостатки. Роль социологии глубже и сложнее. Она заклю­чается в том, чтобы показать, что движет обществом, какие социаль­ные законы определяют его развитие, почему происходят те или иные события, каким образом можно нивелировать негативные и, наоборот, стимулировать развитие положительных тенденций. Ведь каждому из нас и всему обществу в целом, постоянно приходится делать выбор: ка­ким путем идти, в какую сторону повернуть и каждый раз это становится предельно сложной задачей. Нередко решение происходит спонтанно, путем проб и ошибок, которые могут обходиться обществу слишком дорого, а результаты — непредсказуемые. Ответить на все эти вопросы, т. е. выбрать оптимальный путь развития может или вер­нее должна и социология как наука о наиболее общих законах разви­тия общества. Таковой ее представляли раньше, такой ее представля­ют и сегодня.

 ТРУДНАЯ ЗАДАЧА СОЦИОЛОГИИ

В социологии проходил процесс накопления эмпирического мате­риала. Многочисленные социологические исследования, проводимые в различных регионах страны (СССР), касающиеся различных аспектов действительности, давали удивительную палитру нашего общества, высвечивая, как маленькими фонариками, тот или иной участок жиз­ни. И в целом жизнь оказалась намного прекраснее и удивительнее, чем пытались ее рисовать в иллюзорном мире. Но потому она и оказа­лась прекрасной, что была удивительной по своей неповторимости, не­предсказуемости, непосредственной чувственной данности, богатству красок и естественности проявлений. И никогда нельзя угадать, какой стороной она повернется в следующее мгновение, тем самым заставляя и нас поворачиваться, двигаться, думать, искать решение. Это намного труднее, чем лежать в болоте выдуманного общества. Каждое социоло­гическое исследование, как части мозаики, вносило свой вклад в об­щую картину общества. Однако весь этот эмпирический материал, все многочисленные социологические данные пока не рассматривались как общая система взглядов на общество. Тому было несколько причин и объективного, и субъективного порядка.

Во-первых, чтобы иметь общее представление об обществе, необ­ходимо накопить определенное количество эмпирического материала, достичь той критической массы, которая перейдет из количественного состояния в качественное, и груда эмпирического материала превра­тится в новое представление об обществе.

Во-вторых, все социологические материалы рассматривались в обязательном порядке в той частной и общей концепции, которая в это время господствовала в общественном сознании и официальной докт­рине развития общества, что весьма сильно затронуло процесс выра­ботки новой концепции общества.

В-третьих, и здесь уже вступает в силу субъективный фактор. Де­ло в том, что полученный социологический материал полностью ни­когда не соответствовал господствующей концепции и чем дальше раз­вивалось исследование, тем больше с ней расходился. Это вполне естественное и закономерное развитие нового знания, которое в конеч­ном итоге, приводит к пересмотру всей общей концепции. Но в силу идеологических и политических соображений в социологию стали вме­шиваться те, кто не хотел пересмотра общей концепции. Используя целый арсенал официальных и неофициальных средств воздействия, социологам не давали свести в единое целое сумму разрозненных фак­тов. Здесь присутствовали и запреты, и политические гонения, и иде­ологическая обработка, и запрещение проводить экспериментальные исследования, и многое другое. В конечном итоге, социологам вообще было отказано в праве на цельное рассмотрение общества, разрешили только проведение частных исследований (об этом несколько подроб­нее будет сказано ниже), но жизнь брала свое.

После «потепления», появления элементов демократии и гласно­сти, потребность выработки цельного взгляда на общество вылилась из недр сознания социологии и стала актуальной проблемой. И сегодня перед нашей общественностью, в том числе и перед социологами,— и надо признаться для всех довольно неожиданно,— встала во весь рост огромной важности задача — создание новой концепции, обеспечива­ющей прогрессивное экономическое, социально-политическое и науч­ное развитие общества. В один день всем стало воочию ясно, что старая концепция не годится, что новой концепции нет, а длительное воздер­жание наших обществоведов от свободного полета в поиске истины, привели к истощению научной мысли.

Выработка нового представления об обществе — актуальная зада­ча всех обществоведов. Но социология, возможно, имеет некоторые преимущества перед другими общественными дисциплинами.

Во-первых, социологи, приступая к исследованию, каждый раз в обязательном порядке разрабатывают некоторое предварительное кон­цептуальное видение (программу исследования). Естественно, соц­иологи исходили из имевшихся концепций социализма, т. е. для изу­чения реальных объектов заранее принимали некоторое концептуаль­ное видение, уже принятое в обществе. Но, получая материалы и видя разночтения с концептуальным содержанием, вкладываемым в это ис­следование, социологи вынуждены были разрабатывать новые концеп­ции, несколько или значительно отличавшиеся от общепринятых кон­цепций, с которыми они опять выходили на исследование. Таким об­разом, происходила постоянная взаимоувязка и взаимопроверка новых концепций, нового видения мира и объективной реальности, что спо­собствовало в конечном итоге практике выработки новых концепций, непредвзятого отношения к действительности, к поиску истины. Во-вторых, независимо от того, насколько исследование носит частный характер, оно с необходимостью исходит из концепции общего характера, тогда как последняя, соответственно, исходит из еще более общей концепции и таким образом устанавливается иерархия концеп­ций по общности. Решая частные задачи, социологи с неизбежностью выходили на решение общей концепции общества.

В-третьих, что отличает социологию от других общественных на­ук это то, что социология обладает собственным методом исследова­ния. В отличие от других общественных дисциплин, социология не ос­танавливается на построении некоторых умозрительных схем, сколь бы хороши и логически не противоречивы они не были. До тех пор, пока они не будут проверены практикой, они ровным счетом ничего не стоят. Социология занимается не только тем, что разрабатывает кон­цептуальные представления о протекании тех или иных социальных процессов, но и своими исследовательскими методами проверяет до­стоверность своих концепций.

Имея в руках такой мощный инструмент как социологический вопрос, социология выходит на уровень объективного оценивания со­циальных связей, более того, превращая свой метод в формализован­ный, уже в меньшей степени зависящий от каких-либо субъективных влияний. Но все это возможно только в том случае, если социология будет оставаться наукой, не подверженной политическим или идеоло­гическим конъюнктурным соображениям. Все сказанное позволило социологам быть более, чем другие обществоведы, готовыми, во всяком случае потенциально, к разработке новой концепции развития нашего общества. Другое дело, что проверка старых и новых концепций тре­бует довольно много времени.

КОНЦЕПЦИЯ «ПЕРЕСТРОЙКИ» И ПЕРЕСТРОЙКА КОНЦЕПЦИЙ

Обращение к социологии в нашем обществе было в определенной степени, хотя и очень слабым, но все же поворотным пунктом в обще­ственном сознании в сторону его гуманизации.

Обращение к социологии было по существу обращение к челове­ку, к его интересами потребностям, к его заботам и нуждам, к его за­просам и ценностным ориентациям, это было обращение к личному и общественному мнению.

Обращение к социологии было по существу обращением к новым основам человеческого бытия, к новым принципам построения госу­дарства, к новой системе общественного управления и принципиально отличного от старой системы взгляда на общество. В определенном смысле, обращение к социологии означало, что центр управления стал потихоньку перемещаться к человеку, что было прямым противопо­ставлением старым методам управления и принципам построения об­щества. В который раз в истории человечества люди открыли для себя, что все зависит от человека, что люди осуществляют общественное бы­тие, что историю общества и всего человечества определяют интересы людей.

Слишком долгое время наша действительность, впрочем, как и взгляд на историю, была безлична и конкретные люди растворялись в деяниях великих учителей и безликой массы. У нас была безличная экономика, и получалось, будто экономические законы и категории, насколько они признавались, работают сами по себе, без людей.

У нас была безликая социально-политическая жизнь, когда люди выступали как винтики и гаечки в общем безликом и безлюдном ме­ханизме социальной жизни и политического управления. Даже наша техника была безлюдной, как на будущих заводах-автоматах, о кото­рых мечтали не только писатели-фантасты, но и хозяйственники и подстать им ученые. Согласно различным и многочисленным научным выводам получалось, что только самая современная и совершенная техника может осуществить и технический, и социальный прогресс.

Даже наши общественные науки были безлюдны. Наша история, философия, политика, право и пр., прекрасно обходились без человека и отражали общественное бытие только как действие каких-то безлич­ных объективных законов, которые движут обществом и историей.

В литературе эту проблему поднимали и много говорили о дегу­манизации, правда, все это, как правило, сводили к технократическо­му детерминизму, технократическому мышлению. Однако на самом деле проблема здесь намного шире. Не только техника, но и вся наша жизнь и в целом весь наш социализм, оказались противопоставленны­ми гуманистическим принципам социального бытия, приоритету чело­века, личности в социальном мире. Принципу гуманизма противопо­ставляли принцип антигуманизма во всех его формах. Антигуманизм утверждается во всех без исключения сферах социальной жизни, по­скольку антигуманизм есть не только форма мышления или представ­ления о мире, но и сама форма жизни.

Сейчас мы начинаем осознавать, что для понимания, например, экономических процессов, законов, категорий и т. пр., понимания особенностей развития техники и науки, сегодня нам все больше не хва­тает знаний именно о человеке во всем комплексе его проблем, понимания роли и значения человека в обществе. «Теория «экономического» детерминизма на практике себя не оправдала. Экономика функционирует в социальном контексте, она не только определяет возможности развития социальной сфере, но и сама находится под ее воздейст­вием. Движение вещей происходит через деятельность людей, осуще­ствляющих ее во имя удовлетворения своих индивидуальных потреб­ностей и интересов»[13] . Тем не менее процесс гуманизации мышления и общественного сознания не нашел развития в нашем обществе, не на­шел своего выражения ни в политике, ни в социальной сфере, ни в эко­номике, ни в технике и т. д. Неразвитость гуманизации мышления подтверждается сохранением господства административно-командной системы управления, казарменного метода руководства. В админист­ративной системе нет личности, нет индивида, есть только масса лю­дей и команда.

Административный метод управления был принят на вооружение именно из-за его понятности малокультурному и необразованному че­ловеку, из-за простоты и кажущейся очевидности ее эффективности. Это первый и самый низкий уровень общей культуры и управленче­ской грамотности. Именно непонимание всей сложности взаимосвязи явлений привело к тому, что непосредственное обращение в виде при­каза, команды, прямого и непосредственного воздействия, восприни­малось как непосредственное действие индивида. Примитивная и до предела упрощенная схема «приказ-действие», понималась как прин­цип любого управления, хотя даже в такой схеме, если она и приме­нялась столь упрощенно, была опосредована целой гаммой социальных связей. Этого, как правило, и не понимали, воспринимая только внеш­нюю форму. Отсюда примитивные и упрощенные представления о без­граничных возможностях, например, в короткий срок построить ком­мунизм или «догнать» и «перегнать», произвольности выбора принци­пов, например, уравнительного коммунизма, принятие себя в качестве руководителя как высшего критерия возможностей, истины, средств и целей.

В упоминавшейся статье Л. Г. Ионин писал «...ничем не ограни­ченное управление, опирающееся на «объективно-оптимистические» представления о законах развития, становятся подчас административ­ным произволом, подтверждающие те самые представления, на кото­рых он основывается.

Все это вместе взятое позволяет сделать вывод о природе практи­ческой идеологии, на которой долгое время зиждилась управленческая деятельность в нашем обществе. В основе ее лежат два внешне проти­воречивых, а по сути дела тесно взаимодействующих и друг друга дополняющих принципа: 1) технократический принцип произвольности, создающий иллюзию легкости и безграничных возможностей преобра­зовательной деятельности, и 2) сакральный принцип «органичности», обосновать справедливость и целесообразность любого рода деятельно­сти, независимо от того, какие социальные последствия она влечет»[14].

Те проблемы, которые мы совсем недавно с такой яростью высве­чивали, и те проблемы, которые давно уже сами высветились и выпя­тились, те недостатки и негативные явления, противоречия и отклоне­ния, которые были названы социологами и не только ими, и те, кото­рые не были названы по известным причинам, есть показатель и след­ствие того, что наше общество было построено не на принципах, отве­чающих истинной природе, истинному назначению человека, и кото­рые в конечном итоге способствовали бы прогрессивному развитию об­щества. И самое страшное последствие этой антигуманной системы уп­равления заключается в том, что она воспитывала послушных членов общества, это был ее основной принцип и основная цель существова­ния, и в результате была получена масса индифферентных людей. Это самый явный и самый страшный итог развития социалистического об­щества.

Каким должно быть наше общество? На каких принципах оно должно быть построено? Что должно находиться в основании концеп­ции нового гражданского общества? вот вопросы, которые задают себе сегодня все прогрессивно мыслящие люди нашего общества. Вот воп­росы, которые задают себе и социологи. Многочисленные исследования социологов и социологическая литература и есть по существу поиски ответов на эти вопросы. Под эти вопросы общество авансировало соц­иологию и ждало от нее ответа.

И ключевым звеном, основанием, стержнем, генеральным на­правлением, как угодно назовите, является принцип гуманизации мышления, общественного сознания и общественной жизни.

Проблема гуманизации общественной жизни, которая самым не­посредственным образом связана с уровнем общей культуры как всего народа, так и руководителей всех рангов и всей системы управления, является сегодня насущной ключевой проблемой. Гуманизация обще­ственной жизни означает, что сегодня и завтра во главу угла всей со­циально-политической жизни страны будет поставлен человек, конк­ретный человек со всеми его слабостями и недостатками, со всеми его Достоинствами и сильными сторонами, с его стремлением к социальной активности, самостоятельности и самореализации. Гуманизация общественной жизни означает предоставление человеку права самостоя­тельно мыслить и действовать, принимать решения и отвечать за них, означает глубокое уважение к мнению человека, его поступкам, дей­ствиям, даже, если они будут противоречить другим взглядам и дейст­виям, расходиться с мнением большинства, и противостоять офици­альным точкам зрения, общепризнанным установкам и мнениям. Ува­жительное и бережное отношение к человеку, вот что требуется нам сегодня и еще большее потребуется завтра.

Неуважительное отношение к человеку — это самое оскорбитель­ное его состояние. С повышением уровня культуры человека и всего народа это оскорбительное состояние еще больше усиливается. Необ­ходимо понять довольно простую мысль, что ни техника, ни экономика в их сегодняшнем понимании, не решают сами по себе проблему про­грессивного развития общества, как это в явной или неявной форме предполагается. Только люди и никто, кроме людей, которые для ре­шения всех этих проблем вступают между собой в определенные соци­альные отношения, могут решать все эти технические, экономические, научные, социально-политические и пр. задачи. И только раскрыв сущность социальных отношений, законы их образования и функцио­нирования, а соответственно, и изменение их в соответствии с потреб­ностями человека и всего общества, можно решить и решать проблемы прогрессивного развития нашего общества и только в этом случае мож­но поставить на научную основу и сам процесс гуманизации мышле­ния и гуманизации общественной жизни. В этом заключается основная концепция перестройки нашего общества, и здесь находится ключ к перестройке концепций.

Социология одна из общественных наук, которая может помочь в решении этой сверхважной задачи.

Глава II. КРИЗИС СОЦИОЛОГИИ ИЛИ ЕЕ ПОДЪЕМ?

Скоро мы будем праздновать своеобразный юбилей. Примерно в 60-х годах в нашей общественной литературе появились первые пуб­ликации по социологии. В основном они были посвящены критике буржуазной и осмыслению некоторых методологических основ марксист­ско-ленинской социологии. И хотя мы, социологи, постоянно критику­ем друг друга и социологию за недостаточно быстрые темпы развития и недостаточное осмысление многих социальных процессов, нельзя не признать, что за эти трудные тридцать лет сделано было не мало. Во всяком случае мы поняли сегодня сами и окончательно убедили своих друзей и, возможно, половину недругов, что социология — это само­стоятельная и актуальнейшая наука, оказывающая самое непосредст­венное влияние на развитие общественно-политической жизни, и что без нее не может обойтись ни один профессиональный руководитель, политический деятель, юрист, хозяйственник.

Но, естественно, чем дальше мы продвигаемся вперед, тем больше понимаем, как мало мы знаем и как много надо сделать. И тем больше мы не удовлетворены, чем большего хотелось бы достичь. И то, что нас удовлетворяло совсем недавно, сегодня не только не удовлетворяет, но и становится тормозом в развитии социологической науки, ее теории практики.

 ЮБИЛЕЙ ПОИСКОВ И ПРОБЛЕМ

Развитие социологии за тот период проходило весьма своеобразно. Можно выделить две практические не пересекающиеся сферы. Первая разработка, так называемых, методологических принципов мар­ко-ленинской социологии, сначала на уровне истмата, а затем в рамках теории научного коммунизма. Вторая сфера, развивающаяся не менее активно, а может быть и более быстрыми темпами — это так называемые прикладные или эмпирические исследования. Теоретики стали активно разрабатывать, вернее дискуссировать, предмет соц­иологии и ее роль в системе обществоведения, место социологии и соц­иологов на ступеньках иерархической лестницы обществоведения. Это были в основном, старые философы, профессора и академики, которым по статусу было положено заниматься теорией и только теорией.

Вторая сфера была представлена молодыми социологами, кото­рые, не задумываясь слитком много о том, что такое социология и чем она должна заниматься, активно взялись за непосредственные иссле­дования. И начали их проводить с юношеской непосредственностью и отсутствием опасений, что они, может быть, делают что-то не так и не то. Проводили исследования буквально десятками и сотнями, счет шел на тысячи, впрочем, никто их и не считал. Позже, и довольно скоро их и всю социологию с помощью теоретиков обвинили в анкетомании, мелкотемье и пр.

Надо Сказать, что социологи-теоретики и социологи-практики хо­рошо знали друг друга, но интересы и пути их пересекались редко. Хо­тя те и другие негласно учились друг у друга, набирались опыта и те­оретического, и практического. Случались между ними и конфликты. Первые нередко требовали от практиков, мол, давайте нам ваши циф­ры, материалы социологических опросов, а мы, теоретики, будем их обобщать и делать выводы и т. д. Прикладникам, как их тогда назы­вали, отводилась роль только поставщиков голого эмпирического ма­териала. Вторые же заявляли в ответ, что если мы добываем эти цифры и надо сказать с немалыми трудами, то сами будем их и обобщать и делать выводы, а вы, теоретики, пожалуйста, разберитесь, что такое социология и дайте нам приемлемую для эмпирических исследований социологическую теорию.

Приемлемая для практиков социологическая теория дана не была. Нет, в принципе такая теория была разработана. Так называемая трех- или четырехуровневая социология, но удовлетворяла она только теоретиков, да и то не всех. Хотя в этой многоуровневой социологии, без сомнения, было рациональное звено и, может быть, даже не одно, поскольку она разрешала некоторые трудности и противоречия в по­строении социологической теории. Тем не менее, для практиков этого оказалось слишком мало. Не получая научных теоретических ориен­тиров, практики-социологи на свой страх и риск занимались тем, чем могли и чем хотели заниматься. И в этом тоже был положительный момент, во всяком случае эмпирики решали отдельные практические задачи и по мере возможности удовлетворяли непритязательных тогда еще заказчиков.

Однако на определенном этапе развития теоретическая неопределенность перестала удовлетворять социологов-практиков. Теоретики, кончив дискуссии примерно в середине 70-х годов и, изрядно устав от споров на конференциях и в печати, а чаще в кулуарах, немного поутихли, пришли к компромиссу по социологической теории и примерно в течение десятилетия, продолжали муссировать теорию сред­него уровня. Социологам-практикам приходилось все сложнее и сложнее. Хозяйственники требовали от них конкретной помощи в решении разнообразных проблем производственной и общественной жизни. Они говорили, если уж вы назвались социологами, и на всех углах протру­били, что без знания социальных законов ни о каком прогрессивном развитии общественного производства и в целом всего общества не мо­жет быть и речи, то уж давайте соответствующие рекомендации. Это требование оказалось камнем преткновения, о который споткнулись социологи-практики. Таких рекомендаций они, как правило, дать не могли. Удовлетворив первое любопытство хозяйственников и свое соб­ственное, проведя в сущности описательное исследование, показывая различные простейшие распределения мнений респондентов по тем или иным животрепещущим вопросам, социологи на этом вынуждены были остановиться. Сбор социальной статистики путем массовых оп­росов является важнейшим делом, но это только первый этап работы социолога. Дальше надо выходить на проблемные социологические ис­следования, а вот это у социологов-практиков не получалось. Хозяй­ственники говорили: «Ну, хорошо, цифры, которые вы нам даете, конечно, любопытные, но скажите, пожалуйста, что с ними делать, как их использовать в нашей практической деятельности, куда их приме­нить?» И одного этого вопроса нередко было вполне достаточно, чтобы посадить социолога в лужу или калошу, как угодно. Необходим был новый уровень теоретического осмысления и проведения социологиче­ских исследований.

 Социология, в основном прикладная (до теоретической социологии широкая общественность просто не добиралась, ее туда не пускали), стала себя в какой-то степени дескридитировать. Ей перестали верить, начали относиться более критично и более требовательно, а то и подсмеиваться над социологами, нередко отказывались от их услуг. Но все-таки полностью в кредите социологии никогда не отказывали, уж очень она была необходима и в первую очередь, тем руководителям, которые болели за производство. Они были кормильцами, меценатами, спонсорами, как сейчас говорят, прикладной социологии и поддерживали все удачные и неудачные социологические проекты, понимая и сложность процесса развития, и ее необходимость, и видя за ней будущее. Руководители выделяли деньги, разрешали проводить у себя ис­следования, помогали людьми, оборудованием, техникой и не очень обижались на социологов, когда они не могли дать ничего путного или давали очень мало.

Правда, социологи-практики не отступали, хотя и попадали не­редко в трудное положение. Начались усиленные поиски области при­ложения своих сил, определение проблем и задач социологии, чтобы производственники получали от социологических исследований реаль­ную отдачу, а не пухлые отчеты. Социологи начали активно внедрять­ся в экономику, и их работы стали сильно смахивать на экономиче­ские. Социологи стали входить в область психологии и не всегда их от­четы можно было отличить от работ «чистых» психологов. Чем только не занимались и не занимаются социологи! Откройте хотя бы некото­рые номера журнала «Социологические исследования» того периода и прочтите название статей. Наряду с чисто социологическими, если, ко­нечно, можно такие выделить, вы встретите названия статей, которые совсем не связаны ни с какой социологией. «Радикальная перестройка хозяйственного механизма — основа самоуправления коллектива», «Этносоциальная дифференциация городского населения...», «Сколько можно заработать?», «Хозрасчетные поликлиники в Москве», «Сба­лансированность рабочих мест и трудовых ресурсов», «Эффективность инвестиций в социальную сферу села», «Эротические тексты как ис­точник сексуального самообразования» и др. Пишут о рождаемости, о должностном продвижении министров, о взаимосвязи среднего образо­вания с воспроизводством поселенческой структуры, о кооперативных дошкольных учреждениях в крупном городе, об организации деловой игры на производстве и о многом другом. Является ли все это, если так можно сказать, «чистой» социологией? Наверное, нет, если только не понимать под социологией все, что касается социальной сферы, обще­ства. Но тогда социология включает в себя все, что угодно, например, «применение социологии в производстве стальных конструкций», именно такое название носила статья в одном ведомственном сборни­ке. В последние годы в социологию стали активно внедряться журна­листы, а социологи занялись журналистикой, впрочем, как те, так и другие не без успеха, во всяком случае, статьи их читают с удовольст­вием.

Получилось так, что социологи занимались чем угодно (так же, как и кто угодно), но, пожалуй, только не собственно социологией. И обращение социологов к экономическим (в основном), психологиче­ским, демографическим, экологическим, медицинским и другим исс­ледованиям, использование их средств и методов исследования, применение их терминологии и понятийного аппарата, произошло, конечно, не случайно и не от хорошей жизни. Это был страстный поиск своегоместа под солнцем среди общественных наук и, в целом, в общественной жизни. Именно поэтому еще совсем недавно социология представляла собой весьма странную, неопределенную и нередко весь­ма компилятивную дисциплину.

И все это произошло потому, что не был определен предмет соц­иологии, не было обозначено, чем социология должна заниматься, ка­кова область приложения ее сил и сфера познания, какой кусочек со­циальной действительности она должна изучать, сделав его своей ни­шей или вотчиной. Наконец социологи это поняли достаточно четко и не только практики, но и теоретики. На состоявшейся в Ленинграде дискуссии (январь 1988 г.) о задачах журнала «Социологические исс­ледования» участники «круглого стола» высказались весьма резко и од­нозначно. Вот некоторые мнения:

Полозов В. Р.: «Хорошо бы вернуться на страницах журнала к об­суждению вопроса о предмете социологии, ее места в системе обще­ственных наук...»

Божков О. Б.: «Существует острейший дефицит теоретического, методологического осмысления проблем, которыми занимается соц­иология. Поэтому определение ее предмета — сегодня один из актуальнейших практических вопросов. (...) Промышленные социологи проводят исследования, разрабатывают анкеты. Но сами анкеты и вся деятельность их авторов по сути дела к социологии отношения не имеет».

Саганенко Г. И.: «Нельзя уйти от разговора о предмете социоло­гической науки. Это не абстрактный спор. Серьезные наши проблемы во многом порождены непониманием существа социологии и ее роли в обществе (...)». Вопрос о предмете социологической науки — не столь академичен как может показаться. Речь идет не об абстрактном теоре­тизировании, по поводу отвлеченных понятий, а об общей социологи­ческой концепции социальной действительности, социального разви­тия, об осмыслении целостной картины нашего общества. Социологи­ческая теория должна увязать множество уровней осмысления социальной жизни, а не тех, которые издавна приписываются социологии. Речь идет о взаимном соотнесении социальной философии, социальной политики, теории социального устройства и развития — вплоть до реальных проблем сегодняшней жизни. Необходимо заняться строитель­ством общесоциологической теории, по крайней мере, наметить кон­уры того, как увязываются в общем социальном организме социальные идеи, развитие, институты, механизмы, проблемы, объекты (в том числе), структуры, образа жизни и т. д.»

Голофаст В. Б.: «Прежде всего хотелось бы сказать, что в редак­ции явно недооценивают степень кризисного состояния социологии и вообще общественных наук»5.

И тем не менее сказать, что социология не занимается социоло­гией, было бы неправильно. Поиски своего предмета и области прило­жения, безусловно, так или иначе, но с необходимостью выводили соц­иологов на ту область социального бытия, которая и должна быть об­ластью интересов социологии. Другое дело, что не всегда и не сразу появляется полная ясность того, чем она занимается и чем должна за­ниматься, и понимание того, что занимается именно тем, чём и долж­на заниматься. Но задача самой же науки актуализировать это знание, найти в ее практике то, чем она должна заниматься в таким образом определить или, как говорил Г. И. Саганенко, «наметить контуры» социологической теории, предмета социологии. Право, задача стоит того, чтобы над ней потрудились.

Здесь надо учесть и еще одну трудность уже методологического порядка. Развитие социологии — это прежде всего процесс становле­ния и развития ее предмета исследования, поскольку единственного и абсолютно верного и годного для всех времен определения предмета социологии вряд ли возможно. Разумеется, возможно предельно общее понимание и определение предмета социологии, но всякий раз оно ока­зывается настолько общим, что теряется специфика термина и он ста­новится практически не пригодным к практическим нуждам социаль­ного познания. Кроме того конкретный анализ того или иного аспекта социальной действительности каждый раз требует специфического оп­ределения понятия социологии. Здесь нет волюнтаристского множест­ва определения понятия и предмета социологии в зависимости от интересов и пристрастий исследователя. Изучаемая объективная реаль­ность всегда требует строго определенного, конкретного понимания в рамках теоретического описания как предмета, так и объекта изу­чения.

НОВЫЕ ПОДХОДЫ К ПРОШЛЫМ ДИСКУССИЯМ

На том же заседании «круглого стола» по обсуждению задач жур­нала «Социологические исследования», один из его участников О. Б. Божков сказал: «...существует мнение, что предмет социологии уже определен в ходе обсуждений, проходивших в 60-е годы. Но мы помним, как оно проходило: это была игра в одни ворота, когда на тех, кто думал иначе, просто навешивали ярлыки отступников от марксиз­ма. Фактически же та дискуссия завершилась компромиссом: социология была отождествлена с истматом, причем с «усеченным» истматом (т.е. она не получила самостоятельного статуса), но зато было при­знано право на жизнь, так называемых теорий среднего уровня»6.

Выступление О. Б. Божкова как, впрочем, и других участников «круглого стола», наглядно показали и прошлые, и настоящие пробле­мы определения статуса социологии, вскрыли современные противоре­чия в ее развитии, основные узловые моменты и горящие точки. И в самом деле споры о предмете социологии в то время, надо сказать, ве­лись далеко не на научном уровне и с применением отнюдь не научных методов и приемов. Г. В. Осипов в своем интервью журналу «Социоло­гические исследования» говорил: «О волюнтаризме в науке, о том, на каком уровне вестись научные споры в то время, свидетельствует взя­тая наугад одна из стенограмм. Это стенограмма обсуждения краткого социологического словаря, помещенного во втором томе «Социология в СССР». Ее стоило бы опубликовать. Она убедительнее любой публи­цистической статьи воспроизводит духовную атмосферу, в которой де­лались первые шаги по утверждению социологии как самостоятельной научной дисциплины»7 .

Методы «научных споров», хорошо известные в естественных на­уках и с успехом применявшиеся и в общественных дисциплинах, по - сути дела преследовали единственную цель, а именно подчинить жи­вое, не тривиальное развитие той или иной науки или нового направ­ления традиционным идеологическим канонам, в году тем или иным научным группам или группировкам, занимающим ключевые позиции в определенных областях науки. Тоже самое имело место и в социологии.

Споры и дискуссии о предмете социологии и ее месте в системе обществознания начались с того момента, когда молодые ученые, занявшиеся разработкой отечественной социологической науки, не мудрствуя лукаво и следуя прямому переводу термина социология, как науки об обществе, объявили во всеуслышание, что социология будет за­ниматься всем обществом, всеми его проблемами. В принципе это было естественно и даже правомерно, обществом, как уже говорилось, в то время никто практически не занимался, а потребность в изучении его проблем и противоречий была неимоверно велика.

Но социологи взяли на себя неподъемную ношу. Объявив, что об­щество является предметом социологии и не определив понятие «об­щество», т. е. чем конкретно будут заниматься, они тем самым проти­вопоставили себя другим общественным наукам. Для социологов это были проблемы роста и научного самоопределения, но они обнажали свое самое уязвимое место и подставили для критики свои бока. Этим не преминули воспользоваться те, кто по тем или иным причинам не хотел признавать социологию как самостоятельную науку и тем более претендующую на тот кусок хлеба с маслом, на котором они неплохо жили.

Первыми вступили, мягко выражаясь, в полемику представители исторического материализма. Зачем нам, т. е. обществу, нужна еще одна наука об обществе, когда уже имеется исторический материа­лизм, который успешно решает все его проблемы и все давно расписал по полочкам на много тысячелетий вперед.

Это был лейтмотив, звучавший прямо или косвенно во многих вы­ступлениях обществоведов. Но сбросить социологию с корабля, как это делалось раньше, объявив ее буржуазной наукой, уже было нельзя. Социология уже получила общественное признание и определенный статус в системе общественного производства и общественного созна­ния, несмотря на все свои недочеты, ошибки и недостатки. Но и про­тивники не хотели отступать, и они пошли другим путем, «...по отно­шению к социологии как к науке была избрана иная тактика. Она была отождествлена с историческим материализмом. Была сделана попытка вывести социологические исследования за пределы собственного соц­иологического знания, свести их только к прикладному уровню. Тео­ретическая социология полностью отрицалась»,— говорил Г. В. Осипов в том же интервью8 .

Иначе говоря, социологию пытались удушить в дружеских объя­тиях. Если нельзя было ее не признавать и не замечать, тогда надо бы­ло принять ее в свое лоно, таким образом, чтобы от нее ничего не ос­талось.

В целом эта попытка удалась, да и сами социологи не особенно спорили, признав по идеологическим соображениям и из-за отсутствия собственной научной теории, приоритет за историческим материализ­мом как общесоциологической теории, не уточняя его соотношение ни с философией, ни, естественно, с социологией. Но, приняв социологию в свое лоно и объявив себя общесоциологической дисциплиной, и в многочисленных теоретических разработках попытавшись оправдать эти притязания, исторический материализм превратился в какой-то непонятный симбиоз философии и социологии, т. е. стал как бы и фи­лософской, и в то же время и общесоциологической дисциплиной. Если посмотреть работы по историческому материализму тех лет, то фило­софско-социологическая неопределенность вылезает из всех щелей. Социологии, той социологии, которая занималась прикладными соц­иологическими исследованиями, было указано, что она должна зани­маться конкретным в историческом плане обществом, а именно соци­алистическим, изучать конкретные проблемы и противоречия, опреде­лять тенденции развития к светлому будущему и т. д. Это вполне ус­траивало представителей исторического материализма, которые отсто­яли главенствующее положение в обществознании и, соответственно, свои посты, звания, кресла, исключительность положения и офици­ально-общественный статус. Это устраивало и социологов, хотя бы в том плане, что им не мешали заниматься своим делом и проводить соц­иологические исследования.

Но это совсем не устраивало тех, кто занимался научным комму­низмом. Здесь дело обстояло сложнее, а точнее, намного сложнее. Спе­циалисты по научному коммунизму протестовали против новой науки, предметом которой должен стать конкретно-исторический тип обще­ства и тем более социалистического общества, поскольку уже имелась научная дисциплина, которая занималась именно этими проблемами. В конце 70-х годов в МГУ им. М. В. Ломоносова, пожалуй, не было ни одного общего собрания философского факультета, на котором не об­суждались бы и нередко в весьма резкой и нелицеприятной форме от­ношения между научным коммунизмом и социологией. Однажды с трибуны известный обществовед, работающий на отделении научного коммунизма факультета, показав книгу Г. В. Осипова «Теория и прак­тика социологических исследований в СССР», спросил: «Чем же отли­чается научный коммунизм от социологии? Мы изучаем структуру со­ветского общества, и они (социологи) ее изучают, мы и они изучаем рабочий класс, мы занимаемся селом, и социологи активно исследуют эти же проблемы, вопросы семьи, быта и пр., являются областью ин­тересов как первых, так и вторых. Так в чем же их различие и надо ли нам две дисциплины?» В чем разница? Только в том, что социологи изучают, исследуют эти и другие проблемы, а представители научного коммунизма только декларировали их.

Не гнушались и тем, что навешивали, явно и неявно, социологам ярлыки о принадлежности к буржуазной науке, обвиняли в преклонении перед западной социологией, использовании не только ее методи­ческих, но и методологических принципов, то есть отход от марксист­ских позиций. В той душной политической системе социологам было трудно возражать и отстаивать свои позиции. Но дело было не только в этом.

Надо сказать, что социологи, хотя и объявили, что предметом ее изучения является все общество, по сути дела, всем обществом и во­обще обществом, никогда не занимались. У них для этого не было ни профессионального, ни научного опыта. С первых своих шагов, соц­иология стала развиваться именно как прикладная наука, от нее это требовали общественность и благодаря этому она сразу вышла на аван­сцену общественной жизни. Обладая, может быть, не очень сильным, но своим собственным формализованным методом исследования, а именно методикой и техникой, социологи все свое внимание, во всяком случае основную долю, сосредоточили на проведении конкретных соц­иологических исследованиях, на изучении отдельных сторон и аспек­тов социальной действительности. И это было оправдано, этого требо­вала общественность, практические работники, собственно на это ее нацеливали и партийные документы. Необходимо было, наконец, дать адекватную объективную информацию о реальных и объективных про­цессах, протекающих в обществе, поскольку ни одна общественная на­ука не могла этого дать, да и не стремилась особенно к этому. С по­мощью конкретной социологической информации передовая обще­ственность попыталась разобраться в своем обществе. Правда, от соц­иологии тогда не требовали разрабатывать общие законы развития со­циалистического общества. Основным держателем акций здесь оста­вался научный коммунизм.

Требования научного коммунизма, чтобы социология занималась только прикладными исследованиями, так сказать, ползучей эмпи­рией, а научный коммунизм выступал бы в качестве методологической базы в рамках изучения социалистического общества, в общем были правомерны и оправданы. Научный коммунизм был научным предста­вителем той концепции социалистического общества, которая разраба­тывалась всеми общественными дисциплинами, политикой партии и т. п., и соответственно, разрабатывал те или иные ее аспекты, стороны. Социологи же, разрабатывая свои конкретные программы социологи­ческих исследований, с необходимостью исходили из этой общей и ча­стных концепций социалистического общества. Другое дело, что в большей или меньшей степени, как уже говорилось, данные конкрет­ных социологических исследований не ложились в эти общие и част­ные концепции социализма. Но до поры до времени об этом помалкивали и продолжали работать только в рамках этих концепций, по­скольку каких-либо других не было или они не допускались.

Естественно, представители научного коммунизма заявили, как в свое время и представители истмата, что социологи должны, так ска­зать, только поставлять материалы для теоретиков, для обобщения, уг­лубления и пр. Вполне понятно, что и социологи ничего против этого не могли возразить, потому, что так оно практически и получалось. По сути дела, произошла констатация реального разделения обязанностей между ними, их общественного и научного положения.

Долгие споры, наконец, привели к тому, что социологам был офи­циально отдан, так называемый средний уровень, а точнее два нижай­ших в теоретической иерархии уровня. Первый занимал исторический материализм как общесоциологическая дисциплина, второй — науч­ный коммунизм как теория социалистического общества, третий — от­водился собственно социологии, которая должна была заниматься ис­ключительно изучением отдельных сторон социалистического бытия и обязательно в рамках концептуальных установок научного коммуниз­ма и всего марксизма-ленинизма, и четвертый уровень — составляли, так называемые эмпирические, прикладные исследования. Фактиче­ски на бумаге было зафиксировано то, что было на самом деле, другого и не могло быть. У социологов не хватило ни опыта, ни сил, ни знаний, и прежде всего специальных, социологических теорий, чтобы отстоять какую-то иную точку зрения. И хотя социологи не очень соглашались с позицией представителей научного коммунизма и не особенно офи­циально и неофициально признавали их первенство, но на практике особенно и не возражали, довольные хотя бы тем, что им разрешали проводить конкретные социологические исследования, а также самим обобщать и делать выводы, а значит набираться опыта, знаний, чтобы прочно в конце-концов встать на ноги.

Но и сами представители научного коммунизма, чувствуя слабин­ку в своих методах исследований, которые по сути дела сводились к построению умозрительных схем и декларированию своих выводов, не подкрепленных ни практикой, ни тем более каким-либо научными экспериментами и исследованиями, и признавая здесь преимущества социологов, и соответственно их методы работы, стали сами потихонь­ку заниматься социологическими исследованиями. Но в отличие от социологов, которые все-таки искали истину, пытаясь разобраться в реальном положении дел и найти решение, как уже говорилось, неред­ко противоречащее официальным и общепринятым, представители на­учного коммунизма чаще всего занимались тем, что проводя исследо­вания, иллюстрировали полученными цифрами, нередко специально подобранными, свои схемы и умозрительные построения. Впрочем, этим не брезговали и сами социологи, просто принадлежность к той или иной школе, направлению в науке, к группе и т. д. диктовала и форму поведения, и методы исследования.

Но разделившись и определившись по сферам влияния и областям научных интересов и тем самым утвердив то, что было на самом деле, получилось нечто весьма неприятное для социологии и социологов. Она потеряла свой предмет. Если раньше социологи были ориентиро­ваны на общество в целом как на свой предмет, пускай весьма неоп­ределенно очерченный, но который позволял социологам заниматься не только частными социологическими исследованиями, но и разраба­тывать большие социологические проекты, исследовать и активно раз­рабатывать общие концепции социалистического общества, более того, пытаться создать свою социологическую теорию, то после того, как им было строго указано место в системе общественных дисциплин, пред­мет социологии «общество» был полностью исключен из исследова­тельских проектов социологов. Социологи после этого были допущены к изучению только кусочков общества, отдельных его областей и обя­зательно в заранее известных концептуальных рамках. Конечно, это не значит, что все социологи поголовно сложили оружие и отказались от изучения глобальных проблем современности. Но официальный статус социологии обязывал к определенному положению и своей ро­ли, а это выливалось в директивные и методические документы уже самих социологов. Социология превратилась таким образом в приклад­ную дисциплину. Большего ей не позволяли, дальше этого порога соц­иологов не пускали, если только некоторые социологи на свой страх и риск сами не прорывались на чужую территорию, например, пытаясь переосмыслить на основе своих конкретных исследований, некоторые концептуальные положения теории научного коммунизма. Но это бы­ли только отдельные случаи.

В принципе заниматься только, так называемыми, прикладными исследованиями, только сбором эмпирического материала и его пер­вичной обработкой не менее почетно и не менее необходимо, чем за­ниматься глобальными социальными проблемами. В конце концов раз­деление обязанностей, строгое или не очень строгое, внутри научной дисциплины всегда имеется и должно быть. Другое дело, что в тех пол­итических условиях это разделение научного труда нередко принимает характер деления, на так называемые низший и высший уровни, а со­ответственно этому принципу происходит и разделение материальных благ, общественного статуса и научной славы. Все лавры и большая часть общего пирога достается именно теоретикам, практически ничего — нашим прикладникам, экспериментаторам, так сказать, «рабо­чим» науки. Речь идет не о том, чтобы полностью уравнять труд «ра­бочего» в науке и труд «профессора»: это разные работы с разным на­учным вкладом в общее дело. Речь идет о создании равных возможно­стей для каждого человека, справедливой оценке труда и отсутствии любого морального, а тем более социально-политического давления, что было присуще обществоведческим дисциплинам.

В отношении социологии речь идет и о еще более важном. Когда мы говорим о социологии как о науке об обществе, даже не давая оп­ределения понятия «общество» в контекстуальных социологических рамках, мы должны понимать, воспринимать и строить ее как единую науку об обществе, которая была бы адекватна объективной реально­сти и в которой все ее части органично связаны между собой и вместе составляют единое целое.

На самом деле имелось, так сказать, три науки об обществе (в социологическом контексте), которые имеют различный предмет исс­ледования и весьма слабо стыкуются между собой.

1. Исторический материализм, во всяком случае в его изначаль­ной трактовке, предстает как наука о наиболее общих законах смены общественно-экономических формаций, но не о самих формациях, тем более — в их конкретных выражениях. Исторический материализм развивался в рамках общих философских концепций общественного бытия и сознания и сам выступал в основном как философская дисцип­лина. Но законы смены формаций, законы развития той или иной фор­мации и функционирования конкретного общества в рамках той или иной формации — это совершенно разные вещи, хотя, без сомнения, и связанные между собой. Законы перехода от рабовладельческого строя к феодальному, от феодального к капиталистическому и от ка­питалистического к социалистическому могут быть одними и теми же, но законы развития рабовладельческой, феодальной, капиталистиче­ской и социалистической формаций являются совсем другими. Тем бо­лее совершенно другим законам подчиняется развитие того или иного государства и общества в рамках той или иной формации9 .

В этом контексте исторический материализм, даже в его совре­менной интерпретации, когда он вынужден был приблизиться к конк­ретной социальной проблематике, не стал для социологии общесоцио­логической методологической наукой. Большинство социологов-прак­тиков и не испытывали в нем потребности, поскольку не видели для себя большой пользы. К истмату не обращались многие социологи и из академических кругов, имевшие базовое философское образование, и совсем не знали его специалисты, имевшие базовое экономическое, психологическое, математическое образование. Исторический матери­ализм играл роль теории, которая не имела никакого отношения к практике социологических исследований. И сколько бы не обвиняли социологов в том, что они проигрывают в подлинной научности, повы­шении теоретического уровня и практической отдаче, в своих исследо­ваниях не обращаясь к историческому материализму, социологи этого никак не могли понять, даже если добросовестно брались за изучение исторического материализма. Никто не возражал против философской значимости исторического материализма, но он каждый раз оказывал­ся некой другой дисциплиной, которая могла иметь к социологии толь­ко опосредованное отношение и в основном через общефилософские подходы. Представлять исторический материализм напрямую как об­щесоциологическую теорию, рассматривать его как составную часть марксистско-ленинской философии и одновременно как общую соц­иологическую теорию, как науку о наиболее общих и специфических законах функционирования и развития общественно-экономических формаций10 , явилось, по существу, грубой методологической ошибкой. Поэтому истмат и стал малопонятным симбиозом общей марксистско-ленинской философии и общей социологии и неприемлемым для соц­иологов как теоретиков, так и практиков.

2. Научный коммунизм, раскрывающий общие закономерности построения социализма и коммунизма, социалистического и коммуни­стического общества, мог бы в принципе стать некоторой общей соц­иологической теорией, если бы концепция социализма и коммунизма, разработанная и принявшая окончательное оформление еще в 30—40-е годы, была адекватна действительности, если бы научный коммунизм не превратился бы в схоластическую и догматическую науку, если бы не утратил своей способности к саморазвитию и при многих других «если». И сколько бы социологов не призывали творчески использовать научный коммунизм в своих исследованиях и выводах, творчески они не могли этого сделать, поскольку воочию, по результатам своих исс­ледований, видели его нежизнеспособность и даже вред для своей раз­вивающейся науки.

3. Только социология стала реально заниматься реальным социа­лизмом и реальным обществом, пытаясь выявить социальные законы развития общества, исследуя их своими, социологическими методами.

Но, оставаясь официально и по большей части в действительности только прикладной дисциплиной, решить глобальную проблему по­строения социологической теории общества и своей собственной тео­рии во всей жизненной полноте социологам было весьма трудно, если не сказать, непосильно.

Возможно неискушенному читателю все рассказанное нами пока­жется излишним, скучным и ненужным. В самом деле, какая разница, включается ли социология в исторический материализм или в научный коммунизм или остается самостоятельной наукой? Но в том-то и дело, что любая наука может быть наукой только в том случае, если она ор­ганично вписывается в некоторую общую систему знания и имеет свой предмет. Не найдя своего предмета или, того хуже, потеряв его, соц­иология перестает быть самостоятельной наукой и в лучшем случае. становится частью какой-то другой, «целой» науки. Но еще хуже, если это целое не отвечает истинным потребностям ни научного изучения общества, ни истинным потребностям самого общества. Социология стала частью научного коммунизма, но не в изучении общества (в этом аспекте научный коммунизм стал частью социологии), а в изу­чении и развитии концепции социалистического общества, что, как мы видели, не одно и то же. Сейчас стало очевидным, что концепция со­циализма, разработанная на первых этапах ра